Как описать мне дом, где прошли наши лучшие годы? О каком доме рассказывать в первую очередь — о том ли, который мне случилось построить для Юлии, или другом, доме Клоппсов со странным его народцем, таким же невероятным, как мой иллюзорный мир? Но что проку о нем рассказывать? Чтобы переписать с одной грифельной доски на другую? Превратить из одной субстанции в другую, как кроличье мясо претворяется в кобрину плоть? Или чтобы схватить пережитое, да, надрать ему уши и отхлестать по щекам?
Невзирая на все попытки изобразить семейство Клоппсов с его осязаемым размещением, укладом, статусом и числом принадлежащих к нему персон, мне так и не удалось воссоздать целостную картину. И вовсе не потому, что память меня подвела. Нет, в ту пору мое общение с семейством Клоппсов — я это помню точно — состояло из впечатлений, почти лишенных логических связей, как бывает во сне. А потому я настоятельно утверждаю, что многочисленные углы и грани семейства Клоппсов не составляли единого целого — оттого ли, что мне тогда все виделось обрывочно, искаженно, оттого ли, что их уклад и впрямь был полон лакун и противоречий. Я допускаю и ту, и другую возможность — или обе: обманчивость восприятия и прорехи в ткани вещей. Достаточно упомянуть лишь несколько несоответствий, смущавших меня в то время.
Из сада жилище Клоппсов имело ясные очертания и масштаб: строение из сероватого камня высотою в три этажа с дверью посередине, верхний этаж — мансарда — сужается к коньку крыши. В доме же мне казалось, будто здесь несколько флигелей, соединенных извилистыми переходами; существовало несколько частей дома с комнатами, куда мы ни разу не заглянули. Разве такое возможно?
Была ли у Юлии нянька? Несколько нянек? Некомпетентность нянек не сходила у Клоппсов с уст. Нянек то и дело увольняли — или же они уходили без предупреждения. Но правда и то, что после того, как кто-то из слуг — то горничная, то старуха-кухарка, то подагрик дворецкий — одевали Юлию, та на весь день оказывалась предоставлена самой себе.
Точное расположение гостиной Клоппсов остается загадкой. Я отчетливо помню, что она была на одном этаже с комнатой Юлии. Однако не раз мне приходилось в нее спускаться по винтовой широкой мраморной лестнице.
За пределами гостиной мне не случалось видеть Клоппсов ни разу. Неужели они всегда сидели в гостиной? Или мы порой оставались там одни? Трудно сказать. Иногда мне казалось, что мы с Юлией там одни. До того было тихо, спокойно. Мы таскали стеклянные черешины из хрустальной чаши; яркое перо из хвоста павлиньего чучела. Кажется, никто за нами и не следил. Но, возможно, я заблуждаюсь. Папаша и мамаша Клоппсы часами сидели, как восковые куклы, словно не слышали топот Юлии, не замечали такие мерзкие звуки, как грохот, с которым Юлия водила палкой по железной решетке отопления. В этом парализующем ступоре они казались такою же частью домашнего натюрморта, как головы лося, гризли, носорога и целые экземпляры дичи помельче, выставленные вдоль стен и на каминной полке. Помню, как Юлия с одинаковым восхищением любовалась и чучелом песца на крышке рояля, и расплывшейся тушей мамаши Клоппс в подушках на оттоманке, равно боясь прикоснуться к обоим, порой даже больше боясь прикоснуться ко второй, поскольку знала по опыту, что та неожиданно может очнуться и заморгать. Мамаша Клоппс вид имела обрюзгший. По мере того, как от приступа астмы у нее развивалось удушье, ее природная улиточно-серая бледность сменялась сперва румянцем, потом багрецом, а следом и синевой. Ее крупную голову покрывал серо-белый пушок, простиравшийся, пусть поредев, на щеки, многочисленные подбородки и толстую верхнюю губу. У нее были круглые голубые глаза, круглая голова, круглые ручки, но круглее всего у мамаши Клоппс была улыбка. Когда мамаша Клоппс улыбалась, губы ее складывались не в рогалик, как у большинства, а в полноценный бублик.
На губах же папаши Клоппса застыла скупая усмешка — или нечто среднее между усмешкою и оскалом, хотя возможно, что эта мина не выражала никаких чувств: губы приподняты, сигара между рядами зубов, не разжимавшихся никогда, чем объяснялась отчасти неразборчивость его речи. Папаша Клоппс неизменно сиживал в кожаном кресле со стаканом виски в окостенелой вытянутой руке. Его стеклянистые тусклые рачьи глазки почти никогда не моргали. Юлия входила в гостиную, видела его таким и никогда не могла отличить, жив он или же умер, особенно если в зубах у него была зажата пластмассовая эрзац-сигара.
Папаша Клоппс и мамаша Клоппс походили друг на друга внешне, невзирая на то, что папаша Клоппс был узловатый, шершавый, бугристый, а мамаша Клоппс мягкая, гладкая, дряблая. У них были стеклянистые голубые глаза одного оттенка и формы, не особо отличавшиеся от глаз песцового чучела, хотя Клоппсы время от времени и моргали. Зубы их тоже были похожи, хотя у папаши Клоппса они были длиннее, желтее и ухмылка его застывала треугольником, тогда как улыбка мамаши Клоппс образовывала круг.
По сути, они могли быть братом и сестрой. А может, ими и были.
Юлия различала их без труда, даже когда не осознавала их особых примет. Не то чтобы она чувствовала нужду различать их. Нет, не чувствовала. По правде сказать, она частенько принимала их за одного человека, и даже когда поняла, что родителей двое, все равно считала папашу Клоппса дублетом мамаши Клоппс — или мамашу Клоппс дублетом папаши Клоппса, разницы нет. Но чуть погодя Юлию осеняло, что разница есть, из-за того, что мамаша Клоппс постоянно лежала на оттоманке, а папаша Клоппс постоянно сиживал в кресле, едва ли не целиком скрываясь в кожаных его недрах. В конце концов, Юлия, как едва ли не все девчонки, предпочитала отца. Была у папаши Клоппса очаровательная слабость: он боялся щекотки. И когда Юлия перышком щекотала его подбородок, губы его дрожали, папашу Клоппса били мелкие судороги, похожие на смешки. Сдается мне, Юлия питала к своему бугристому, узловатому, пропахшему тальком и табаком папуле неподдельную нежность. Но это, как мне уже довелось отметить, естественно для дочерей. Если бы все было наоборот, если б папаша Клоппс был мягкий, дебелый, дряблый, а мамаша Клоппс шершавая, узловатая и бугристая, предпочитала бы Юлия равно папулю мамуле или все же мамулю, больше похожую на папулю, то есть шершавую, узловатую и бугристую, она бы предпочла папуле, больше похожему на мамулю?
Такие вопросы занимали меня в ту пору.
Перевод Юлии Полещук
Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение фрагмента книги воспрещается без письменного разрешения издателя.
(c) «Подписные издания»
