Тридцатидвухлетний Симон Тайеб узнал о смерти своего друга Франка стоя на кухне. Окна его квартиры в парижском пригороде Пантен смотрели на ледяные, стиснутые бетоном воды канала Урк. Симон готовил обед, состоявший из ржаного хлеба и какой‑то доисторического вида морской рыбины, купленной в супермаркете на улице Виктора Гюго у шриланкийца с сеточкой на голове и в фартуке, заляпанном кровью и чешуей. Симон отложил лопатку, которой переворачивал рыбу, и стал поспешно чиркать карандашом на каком‑то рекламном буклете (вертикальные и косые линии, скобки, точки, закорючки и пунктиры), словно хотел как можно тщательней зафиксировать все, что говорил незнакомый голос в телефонной трубке.
На другом берегу канала стояла липа, усеянная птичьими гнездами. Что‑то хлопнуло, резко и внезапно, взрыв эхом раскатился в холодном воздухе и отбросил птиц к бытовкам строителей. Симон отложил карандаш. Детонация вспугнула клошара, толкавшего магазинную тележку, и постепенно стихла, сменившись привычной зимней тишиной, — так и услышанное известие сначала ошеломило, а затем так же резко отхлынуло. Навалилось ощущение пустоты, будто какая‑то часть его самого внезапно исчезла.
Он взял пальто, сложил рекламный проспект вчетверо и сунул в карман. Потом доехал на метро до больницы Сен-Луи, где в конце белого коридора, за железной откатной дверью его ждали медсестра и полицейский с папкой на молнии под мышкой. Тело Франка нашли на лестнице дома в районе Шапель. Знакомый хозяин бара пускал его в закуток возле подвала ночевать. <…>
Лицо того, кто лежал на смотровом столе, — худое, заросшее темной щетиной, — и в самом деле было лицом Франка: синяя наколка череп и кости, сделанная в тюрьме; круглый плоский шрам размером с монету в два евро, после падения со скутера в четырнадцать лет на одной из крутых дорожек среди сосен, в зарослях папоротника и дрока в глубине полуострова, где выросли оба мальчика; но глаза, всегда смотревшие куда‑то за собеседника, мечтательно и диковато, теперь закрылись навсегда.
— Вы сообщили матери?
Полицейский придвинул к нему пачку документов и ручку. Симон не двигался. Его сковывал вид тела.
Он все же подписал заполненный протокол опознания и вышел. Снаружи ветер стал щипать руки (он забыл перчатки), Симон ежась шел вдоль крепостных стен по улице Биша. В конце концов на полпути к метро он зашел в кафе, глядевшее окнами на безлюдные тротуары. Была суббота, кафе стояло полупустым. Он достал из кармана буклет и выложил его на стол рядом со второй порцией коньяка. Расплачиваясь, он почувствовал, как кружится голова: от спиртного, от испытанного шока и от страха не устоять на ногах.
Теперь он не ощущал ни холода, ни голода, не было и особых планов на ближайшие часы, замыкающие очередной одинокий уик-энд и предваряющие очередной понедельник, с неизбежными уроками в лицее. Он решил дойти до дома пешком — добрых три четверти часа, которых как раз хватит, чтобы в голове улеглись воспоминания. Франк и Кларисса. Друг детства и первая любовь. Тот, кому он не сумел помочь, и та, кого он по-прежнему любит. Элементы, которые можно компоновать как угодно.
Какая‑то страница жизни теперь точно закрыта. Он ждал этого давно — разумеется, не желая такой развязки, но вроде бы и не слишком ее опасаясь, — и вот оно настало. Франк умер, но ожидаемая Симоном реакция — скорбь — не приходила. Только расплывались кругами горькое чувство вины и безмерное сожаление. Холод, зимнее солнце, прорывающееся сквозь тучи; противоречивые чувства (скорее удивлен, чем подавлен, даже странно возбужден) накрывали мир привычной тенью хандры.
Приступая к мысленному пересмотру последних лет, теперь как будто подернутых туманом, он купил в магазине пива и не торопясь выпил несколько банок, сидя в сквере недалеко от Бют-Шомон. О Клариссе он думал ежедневно, много месяцев, много лет, по правде говоря — с самого начала. Он думал о ней, обнимая других женщин. И даже раньше, когда он жил с Жюстиной, которая в итоге бросила его после четырех лет совместной жизни, оставив бередить в пьяном недоумении разрушенные мечты о достатке, славе и богатой сексуальной жизни.
Кларисса не исчезала. Ее не могло вытеснить ничто, хотя их роман исчислялся днями, которые без труда можно было вспомнить: десять недель весной, двор колледжа Ги де Мопассана, ширящийся от света и шума, долгие часы после уроков <…>. Потом первый разрыв. И годы спустя, уже в университете, — двусмысленная дружба, по сути не отвечавшая желаниям ни той, ни другого, и дальше годы молчания, с неотступной памятью о ней, хотя он так и не решился позвонить и честно сказать, почему он не с ней. Если подумать, он и с Франком вел себя примерно так же, умудрившись в нервной мешанине из гордости, трусости и предрассудков оттолкнуть от себя и лучшего друга, и юношескую любовь. В каком‑то смысле он бросил их обоих. Теперь обманывать себя невозможно.
Перевод Аллы Беляк
Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение фрагмента книги воспрещается без письменного разрешения издателя.
(c) «Подписные издания»
