Наверх
logo_simplelogoUntitledsort-ascUntitled 2Untitled 3

«Подписные издания» в мастерской художника Антона Ломаева

23 Декабря 2020
«Подписные издания» в мастерской художника Антона Ломаева

«Подписные издания» (в красивом лице нашей Даши) навестили студию самого любимого на суше и на море петербургского художника-иллюстратора. Легендарный Антон Ломаев рассказал нам о детстве, жизни в мире книжной иллюстрации, писательском опыте и многом другом!

В детстве я читал больше, чем сейчас. В Витебске книжные были забиты, но макулатурой, а хорошие книги доставались с трудом, даже простые вещи вро­де «Трёх мушкетеров». Я очень хорошо это помню. Однажды мать достала «Гаргантюа и Пантагрюэля» с рисунками Доре, сама охала, а мне было лет пять, и я её ещё не мог полноценно прочитать, хотя читать уже умел, но это ведь не совсем детский текст.

***

В 11 лет я уехал из Витебска — это зависело не со­всем от меня. Я поступил в среднюю художествен­ную школу здесь, при петербургской Академии, и жил в интернате семь лет. Было сложно, я до сих пор считаю, что это неверно в отношении ребёнка. Я вообще очень скептически отношусь к строгому профессиональному творческому образованию для детей. Рисование, которое преподавалось в СШХ и Академии, — очень регламентировано. Это вы­строенная система, которая во многом обрезает творческие способности ребёнка.

СХШ давала неприятно сухие вещи, особенно на контрасте с моей детской художественной школой в Витебске, которая была на полулюбительском, полупрофессиональном уровне. Но там, по крайней мере, что хочешь, то и делаешь, в Витебске у нас было много вещей, связанных с материалами, — от гобелена до батика, скульптура, керамика. Мы пробовали всё, это было очень по-детски правильно. А сюда я приехал, и что нам ставили в пятом классе? То, что нельзя детям ставить: пыльные драпировки и гипсовые пирамидки. И это плохо, так детей учить нельзя. Это точно не полезно, и в сочетании с отрывом от дома это неверно. Но я уверен, что мать хотела как лучше, нет сомнений. Я считаю, профессиональное образование было плохое, нас просто готовили к Академии, учили рисовать постановки, фигуры и лет с пятнадцати — обнажённую натуру ежедневно.

04.jpg

Но зато в СХШ были действи­тельно выдающиеся люди, это было понятно уже в раннем возрасте — это, наверное, глав­ное, о чём я вспоминаю хорошо. Взаимное влияние куда круче, и с возрастом оно становится только сильней.

В школе я был живописцем, там очень рано идёт профиль — графики, живописцы, архитекторы, скульпторы. Это, кстати, тоже плохо для детей. Но, тем не менее, я был живописцем с восьмого класса и поступал вместе со всеми одноклассниками в Ре­пина. Но не поступил и ушёл в армию на два года.

В армии, как это ни странно, было много забавного творческого, но связанного с малой формой: что-то писать, рисовать. Это не всегда была просьба или ру­тина, это скорее было саморазвлечением.

Ну, скажем, я делал наколки. Помню, от безделья двух лет службы мне даже нравилось этим зани­маться. Или, например, я помогал делать моим друзьям дембельские альбомы. Это была целая культура — особое, ещё не исследованное народное творчество, совершенно уникальное и очень инте­ресное. Сейчас сделать фотографию и заказать аль­бом просто, а тогда всё делалось вручную.

Я служил в засекреченных войсках, нам нельзя было иметь фотоаппаратов, а фотограф приезжал раз в месяц, снимал нас на фоне стелы, не имея права снимать в другую сторону — ракетные войска всё-таки. Дембельские альбомы — это вроде дипломной работы каждого солдата и сержанта, что-то очень личное и даже волшебное, потому что делались они тайно по ночам из специфических материалов, кото­рые добывались со страшным трудом. Хороший аль­бом был произведением искусства: обложку делали, как правило, из шинели, на ней тиснение. Добыва­ли медные проволоки и медные листы, чеканили буквы, заливали эпоксидной смолой, страницы по­крывали узорами. Туда вклеивали редкие, их было очень мало, фотографии друзей, вписывали стихи от руки о дружбе, о любви, о девушках, оставленных на гражданке, — суровое солдатское творчество, за­частую очень трогательное зрелище. У меня, кстати, дембельского альбома не было.

Но вот что интересно: листы покрывались лаком, пылью бронзовой. Их прокладывали калькой, и она была территорией юмора, хотя внутри всё было очень серьёзно — про любовь, про товарищество, про ракеты ядерные. А на кальке рисовали карикатуры в вольном стиле о жизни солдат, такой армейский юмор. Зачастую старую карикатуру просто перери­совывали тушью и рапидографом на новую кальку. Поскольку солдаты рисовать не умели или почти не умели, то постепенно на карикатуру, которая когда-то была сделана тоже довольно бездарно, наклады­вались ошибки, и получался полный абсурд с ужас­ными рожами.

Я на это дело посмотрел и сделал целую серию ав­торских зарисовок для дембельских альбомов своей части, их было очень много. Мои товарищи были в полном восторге, поскольку я мог рисовать кари­катуры на темы, живые для них: как мы били кар­тошкой крыс на кухне или как мы куда-то бежали и чуть не утонули. Буквально через пару месяцев я увидел, как на пятидесятой кальке, скопированной в соседней части, опять рождаются монстры — было очень смешно.

03.jpg

Когда я вернулся в Петербург, то снимал комнату в коммуналке. Тогда-то я и понял, что совсем не хочу обрастать большим количеством вещей. Хол­сты и краски — это тяжело, все пространство за­полняется. Скульптура — просто ад. А графика мне ужасно нравилась тем, что она маленькая, и все свои идеи можно вместить в альбом, в блокнот, а если сделано хорошо, то это, по большому счё­ту, не проигрывает тоннам холстов и, в принципе, идеи — они вот, все в блокноте. Я тогда сознательно и, кстати, очень хорошо, поступил в Академию на графику.

К книге я привязался быстро. Тем более, что учился я у Андрея Пахомова, очень хорошего художника, сына того самого классика Алексея Пахомова, ко­торого многие знают. Он своими специфическими методами работы, часто жёсткими, и привил вкус к книге.

Когда я пришел работать в издательство, то ещё учился в Академии. Для «Азбуки» я делал серию комиксов, и мне было стыдно сказать об этом Пахомову, я думал, он меня проклянёт и убьёт. У нас в темах были Катулл, Шекспир, а тут комиксы! Но он так развеселился, когда об этом услышал, сказал, что мне непременно нужно сделать такой диплом, внутри он всё-таки был провокатор.

***

В Академии нас учили рисовать, но совершенно не учили издательской кухне. Комиксы, которые я делал, требовали рисования руками, а красить по техзаданию нужно было на компьютере. Я быстро научился, но вскоре это дело бросил и теперь рисую только руками. Хотя такой опыт определённо был полезен.

Вообще, моя профессиональная книжная работа де­лится на два больших периода. Первый продолжал­ся лет восемь, когда я после Академии сразу попал в «Азбуку». Я делал там, по сути, всё, что мне за­казывали, и работа была очень разная, дробная — обложки, иллюстрации. Делал много хорошего, но было и много всякой ерунды, так что я от них сбе­жал. Особенно последние годы, когда был вал бое­виков и фантастики, я очень мучился.

Я же сразу для себя решил, что буду читать всё от корки до корки, даже если надо только обложку сделать. И когда ты читаешь, кроме книг для себя, ещё и по пять плохих книг в месяц, то это невыносимо.

Последние лет десять я работаю сам над большими проектами, прихожу в мастерскую как на работу, рано встаю. Это связано больше не с моим графиком, а с детским. Нельзя всё на жену бросать, правда? Я утром вожусь с младшим, веду его в сад, потом жена, единственный наш автомобилист, едет на ра­боту и подвозит по дороге меня. Я стараюсь работать целый день, работа иллюстратора очень трудоёмкая, тут вдохновением часовым не возьмешь, так что я провожу в мастерской часов по десять.

***

Сейчас у меня в работе вторая книга, где и текст тоже мой. Первая, «Колыбельная для маленького пирата», вышла осенью.

 08.jpg

Мне очень нравится придумывать самому. Тем более, что за время работы с чужими текстами нака­пливается материал, который не находит выхода.

Как я уже говорил, работа в издательстве на заказ меня утомила, так что сейчас я делаю книгу и при­ношу её в издательство уже в готовом виде.

Я, кстати, сразу понял, что не хочу работать с совре­менными авторами. Это же тандем, а тандем — это всегда сложно, неизвестно, как будут развиваться ваши отношения с автором текста. Я знаю лично примеры, когда художник с писателем ссорились или не находили общего языка, или автор может не найти общего языка с издателем, такое сплошь и рядом бывает. Когда издательство говорит только с тобой, это очень упрощает разговор, а если нужно говорить с художником и отдельно с автором тек­ста, это для них двойная история — от финансовых вопросов до простых человеческих отношений.

Почему я делаю классические сказки? Когда я беру классическую сказку в классическом пере­воде, то разговор происходит только между мной и издателем. Мне предлагали разное — мой друг Антон Соя предлагал книгу сделать вместе, Ири­на Зартайская... Но я боюсь этой ситуации именно по практическим соображениям, на моих глазах люди расходились. И если говорить о проектах на свои тексты, то для меня, как для человека не пи­шущего, это, конечно, наглость, но, видимо, я буду продолжать. К тому же, если в эту сторону начи­нает работать голова в целом, это совершенно за­мечательно — выдумываешь книгу как цельный образ, и если ты знаешь, о чём она, то постепенно проясняется и текст, как любая другая часть кни­ги, и постепенно ты его дорабатываешь, Я сейчас поработал с редактором и понял, что это, конечно, огромная поддержка. Ты же можешь себе всё что угодно нафантазировать, но есть профессионал, который скажет тебе «это плохо, это лучше, а вот тут меняй». И это прекрасно, потому что мы, твор­ческие люди, такие экзальтированные, нас может унести. И если есть редактор, который, с одной сто­роны, к тебе добр, а с другой стороны — грамотен и опытен, то это очень хорошо.

***

«Колыбельная для маленького пирата» на самом деле имеет забавную историю создания, и стихи — это не первый этап в её рождении. Я долго подби­рался к тому, чтобы сделать что-то совершенно своё, но произошло всё как-то очень естественно. Мы уе­хали в отпуск с семьёй, и жена привезла с собой на юг летнюю шляпу с полями. Мы с младшим сыном сделали из неё треуголку, сшили края, и вот она до сих пор у меня в мастерской. А там место без теле­визора и интернета, мы туда ездим уже лет десять. И поскольку развлекаться надо самим, то это время, когда мы с семьёй концентрированно общаемся. Так вот, мы с сыном придумывали какие-то исто­рии, я сделал первые эскизы. В принципе, уже тогда я точно знал, как будет выглядеть эта книга, визуаль­ный ряд не сильно изменился. Но когда я понял, что это должна быть колыбельная, оказалось, что мне нужно написать стихи, а стихов же я не пишу.

Для себя я решил, что у всей работы есть какой-то определенный метод, и, если захотеть, то можно лю­бое дело освоить. Я и сейчас так считаю. Я придумал, о чём книжка, записал синопсис. Так получилось, что в это время хороший друг подарил мне томик Гумилёва. Я начал его читать, понял, что мне очень нравится. Я не хотел повторять Гумилева, но стал что-то такое записывать, поскольку канва уже была. И оказалось, что я не понимаю некоторых вещей.

Тогда я обратился к своему школьному и даже дет­скому приятелю. Он ещё со мной в песочнице возил­ся в Витебске, а потом я поступил в СХШ, а он в На­химовское, мы с ним почти ровесники. Он с юности писал стихи, и до сих пор этим занимается. В сорок пять лет он вышел на полноценную пенсию, вернул­ся в Витебск и стал председателем какой-то секции литературного объедения.

И я к нему пристал: слушай, говорю, дай мне учеб­ник какой-нибудь, ну как это делается? Он говорит, нет такого учебника, дал только какие-то ссылки. Я очень опечалился, когда понял, что науки сти­хотворчества, логической, где все разложено по по­лочкам, не существует. В моих первых каракулях он нашёл половину глагольных рифм. Я тогда и не знал даже, что это такое, а оказалось — дурной вкус. Но появилось хотя бы за что цепляться, и потихоньку все стало вставать на свои места.

В итоге я написал что-то громоздкое, тяжеловесное. Самым неприятным для меня оказалось то, что я, страшно довольный собой — ну что-то же получи­лось! — дал почитать это своей семье. Они меня силь­но опечалили, сказали, что рифмы там нет, а я до­казывал — вот же она! А ещё оказалось, что они не понимают слов, там было много морских и пиратских терминов. А я думаю — ну и дураки, ладно. Решил показать этот текст своему другу Антону Сое, он пишет в основном прозу, но всю жизнь ба­луется поэзией, писал тексты для рок-коллективов даже, то есть что-то он в этом всё-таки понимает. Так вот, я ему прислал стихи на почту. Звоню ему, говорю, ну скажи, как? А он — нет, вот придёшь в гости, скажу. Я прихожу, а он говорит, нет, сейчас не скажу, давай сходим за кофе. Пришли в кафе, он говорит, нет, пойдем в ресторан. В общем, выпили вина грузинского, и тут он говорит мне, всё плохо, Антон, надо переписывать. Я, конечно, обиделся, с трудом пережил.

— У тебя получился ужасно плохой Гумилёв, — то есть он угадал.

— Плохой — ладно, но почему Гумилёв?

— Рифма похожа.

И сказал мне то же самое, что и мои домашние: если ты пишешь для детей, то должно быть легко и просто, сложных слов не надо, про табак, алко­голь, драки и кровожадные ужасы пиратские, ко­торых я почему-то натаскал к себе, про хищных ру­салок, которые соблазняют моряков, тоже не надо. И под его руководством я заново все переписывал.

Потом мы показали эти стихи четырем детским поэтам, лучшим, может быть, сейчас, это Михаил Яснов, Игорь Шувчук, Сергей Махотин и Андрей Усачев. Их отзывы нас очень рассмешили — четы­ре разных. В общем, стало понятно, что стихи-то так себе, ну а по-другому и быть может, я что, поэт? Но и не стыдно, ладно. Отправили редактору, Анне Гу­ровой. Она посмотрела профессиональным глазом, и самое неприятное для меня было то, что она ещё раз все сократила! А мне было очень жалко, каждая строчка, она же так тяжело даётся. Это была кро­вавая поножовщина, я поплакался, но согласился.

09.jpg

В целом, я делал «Колыбельную» больше полугода, из них пару месяцев мы бодались с текстом. Пре­лесть этой работы, совсем своей, которая касается и теперешней моей книжки, — то, что не нужно вбивать последний гвоздь в текст. Мне очень нра­вится, что можно в любой момент всё изменить. Впрочем, рамки текста на меня не давят, они скорее задают границы. И для меня это естественное состояние, я давно работаю с текстом.

***

Здорово, что мои проекты позволяют увлечься и с точки зрения материала. Скажем, тот же «Храбрый портняжка» — это средневековая стилистика, и если туда влезать, она очень вкусная — все эти костюмы, гульфики, резьба на рукавах. Этим можно жить.

02.jpg

А у Гауфа, например, Восток. Когда я стал разбираться, оказалось, что Гауф никогда не выезжал из Германии, в то время просто была мода на Восток, которая и у нас, кстати, тоже отразилась, — китайские дворцы в Пушкине и все эти комнаты восточные. Так вот, Восток был в моде в Европе, но он был особенный, это были реплики европейских художников на тему Востока. То есть Восток Гауфа можно рисовать вполне себе в традиции европейской выдумки. И если он пишет «Багдад», это не значит, что нужно лезть в гугл и смотреть Багдад, это значит, что Багдад может быть совершенно какой угодно, и это свобода для художника.

Потом я взялся за «Моби Дика», там текст довольно взрослый и устроен так, что не избежать деталей в иллюстрациях: огромная часть текста посвящена подробному описанию устройства печи для вытапливания жира, палубам, на которых разделывают китов и тому, как их разделывают. Это очень важно даже в сюжетном смысле — как отделяют голову, как чистят лаптями шкуру. И ситуация оказалась тяжёлой, потому что середина девятнадцатого века, с одной стороны, описана подробно, а с другой стороны — не было же ещё фотографий, схем и гравюр тоже осталось очень мало. А врать-то нельзя! И с одной стороны хочется отдаться фантазии, но с другой — нельзя же нарисовать гарпун как в голливудских фильмах. Он не такой, у него другое строение, его по-другому держат, по-другому бросают — за ним тянется огромная верёвка.

05.jpg

Или, скажем, лодка. Обычная рыбацкая лодка — она тоже очень тебя закрепощает, это же инструмент для боя китов, где кроме гарпунёра и его гарпуна есть ещё много чего. Такие вещи, как ни печально для художника, нужно продумывать, это важно. В сентябре в Нью-Йорке вышла американская версия «Моби Дика», и мне очень интересно, как они на это смотрят. Как известно, американцы свою историю — не очень, впрочем, длинную — любят, лелеют, это видно даже на примере тех антикварных аукционов. Я уверен, у них много специалистов по истории китобойного дела, и то, что издали мою книжку в Нью- Йорке, я принимаю за комплимент — если американцы приняли рисованного «Моби Дика», значит, там нет противоречий.

***

Сейчас я делаю книгу про цирк, она будет большая и красивая, надеюсь, интересная. Я долго к ней готовился, и это, может быть, будет даже больше, чем книга, мне самому ещё не ясны окончательные рамки. Я темы цирка вообще никогда не касался, а сейчас смотрю по сторонам и вижу, что у меня вдруг появились книги об этом. Я, кстати, понял, что в цирке меня привлекает больше не сторона цирка Чинизелли, но эстетика старых афиш и цирковых фотографий, не всегда приемлемых для современного посетителя цирка. Цирк уродов, например, — там есть странная, загадочная жизнь, которую я, конечно, целиком не потащу в детскую книгу. Но она есть, и, по-своему, очень фактурна.

06.jpg

***

Я часто вставляю семью в свои книги. Самое про­стое — это где-то на форзаце или на титульном ли­сте нарисовать. В моем окружении даже есть люди, которые отслеживают по книгам, как рождаются мои дети. Скажем, на титульном листе «Свинопаса» жена стоит беременная, а я с двумя старшими деть­ми читаю книжку, а в «Храбром портняжке» она уже с маленьким ребёнком на руках.

07.jpg

Но я быстро понял, что нельзя привязываться к опре­делённому типажу — особенно это касается главных героев. Это очень сложно. В молодости я рисовал чуть более затруднительно для себя. Иногда я брал конкретное лицо. Когда рисуешь всё легко, а по­том упираешься в это лицо, то хочешь сделать его не только выразительным, но и похожим, начина­ешь перерабатывать и выпадаешь из общего стиля. Это неприятный момент, которого лучше избегать. Я лучше этого с собой не буду проделывать. А что ка­сается моей родни, я, как правило, меняю их сильно, их можно даже не узнать. Себя, например, я всегда красивее рисую, худее, но это же нормально.

В своей новой книге я уже нашёл определённое место своей семье.

***

Я рос среди художников, и Шагал тогда был чуть меньше известен, чем сейчас, но я видел его карти­ны, и он мне всегда нравился. Не только потому, что он мой земляк. Или, скажем, тот же Рембрандт — безусловно, номер один. Я не помню, чтобы я хоть когда-то отошел от него или разочаровался. Это не те, кому я подражаю, нет, просто те, кого люблю. Несколько лет назад в Эрмитаже была выставка офортов Рембрандта — сотни офортов! Это вещи, не связанные со временем, со стилем рисования или модой. Они просто живы. Как в двух линиях может быть столько жизни настоящей?

А что касается иллюстраторов — когда я учился, мы были в сложной ситуации. Это было всего-то двадцать пять лет назад, но изобразительный ин­формационный фон был скупой. Мы ходили в би­блиотеки, смотрели старые альбомы. А сейчас я смотрю на молодых и немного им завидую — они видят всё сразу. Можно понять, что тебе нравится, можно искать свой язык. Но, правда, есть и мину­сы — так много талантливого и яркого, подражать легко, но свое изобрести сложно.

 

Записывала Даша Чилякова

Другие новости

Новинки нашего издательства: «Твин Пикс» Антона Долина и «Диалоги о кино»
28 Декабря 2020
Чертовски хорошие новости! Издательская программа «Подписных изданий» с гордостью представляет две новинки: «Твин Пикс. Дневник наблюдений» Антона Долина и «Диалоги о кино» проекта Открытая библиотека.
Итоги-2020: 10 лучших книг об искусстве
21 Декабря 2020
Мы попросили куратора отдела искусства «Подписных изданий» Максима Мамлыгу рассказать как на духу о самых изысканных и информативных книгах, поступивших в его ведомство в 2020. Максим пообещал быть с нами абсолютно откровенным.
Итоги-2020: 20 лучших книг для детей и подростков
21 Декабря 2020
Детские книги – наша самая большая любовь. Каждый день список наших фаворитов непрестанно растет. Мы решили составить подборку самых примечательных детских книг, изданных в этом году, чтобы и вам показать все самое лучшее, да и самим об этом лучшем не забывать.
Итоги-2020: 10 самых громких романов года
21 Декабря 2020
Книжные издательства весь год радовали нас очень качественными новинками и выбрать среди них всего десять лучших — задача не из легких. Наш Арсений взял удар на себя и составил рейтинг, в котором попытался гармонично совместить свой субъективный взгляд с объективным анализом предпочтений гостей «Подписных изданий».