Анна не стала пересказывать Джуме то, что слышала. Она старалась не говорить ему того, что могло его задеть или расстроить. Притворялась, что верит всему, что он ей рассказывал: дескать, он больше не ходит к Данило из-за вони. Притворялась, что верит: он не хочет иметь дела с одноклассниками, потому что они неумытые и глупые, притворялась, что ей не известно про то, что, когда он подходит, все отворачиваются. С Джумой она трусила, ей было страшно, что он может устать от нее и перестанет ее целовать, если она в чем-нибудь с ним не согласится и они поссорятся. Поэтому она старалась всегда с ним соглашаться. Они больше не спорили о том, есть ли на свете справедливость, не говорили о революции. Но Анна до сих пор думала о революции и, когда оставалась одна в своей комнате, воображала, что Джума изменился, что он карабкается с ней на баррикады, стреляет и поет. Она тайно вынашивала эти мечты, каждый день к ним прибавлялись новые приключения: вот она и вооруженный винтовкой Джума убегают по крышам, вот фашисты, которых Данило и Ипполито не сумели поймать, а они с Джумой приводят их закованных в цепи в народный суд. А после баррикад они с Джумой поженятся и отдадут мыльную фабрику беднякам. Когда она была с Джумой, все эти мечты рассыпались, как замки из песка, она их ужасно стыдилась, боялась, что они уже не вернутся, но, оказавшись дома и закрывшись у себя, садилась за столик, и они радостно и настойчиво роились у нее в голове.
Выпал снег, гулять по аллеям стало холодно, теперь они каждый день ходили в напоминавшее о Париже кафе. Они виделись каждый день, кроме воскресенья: в этот день Джума ездил кататься на лыжах, иногда брал с собой мамочку — она не каталась, сидела, закутавшись в шубу, в гостиничном холле и играла в бридж. Джустино тоже ездил кататься на лыжах, если удавалось немного заработать, продав старые книжки или позволив одноклассникам списать математику — с математикой у Джустино было хорошо. Он и Джуме давал списывать, говорил, что берет с него по двойному тарифу, потому что терпеть его не может и потому что знает: у того полно денег. Наскребя денег, Джустино залезал на чердак и стучал молотком: лыжи у него были совсем негодные — старые лыжи с раздолбанными креплениями. Потом надевал солдатские штаны Ипполито с огромной заплатой на заднице и куртку, которую синьора Мария сшила из плаща Кончеттины. Позже Джума рассказывал Анне, что видел Джустино на спуске, — со смеху умрешь: Джустино в голубой женской куртке орал, свистел и катился вниз, как мешок, весь, с головы до ног, белый от снега. По воскресеньям Анна оставалась дома, сидела у себя и готовила уроки на всю неделю, то и дело откладывая ручку и мечтая о революции.
Постепенно такие воскресенья стали нагонять на нее тоску. Она рисовала в воображении одни и те же картины — стрельба, бегство по крышам, — но за всем этим проглядывало лицо настоящего Джумы, который улыбался, скаля лисьи зубки, Анне было все труднее вырвать из сердца его лицо. Ведь за ее мечтами стоял настоящий Джума, не убегающий по крышам, а катающийся на лыжах или пьющий чай в гостинице с укутанной в шубу мамочкой, совсем далекий от революции и от Анны. От Джустино она узнала, что Джума теперь все время катался с одной девицей в белых вельветовых брюках, они катались в обнимку, Джустино признал, что девица очень хорошенькая. Анна попросила Джустино взять и ее разок покататься. Но Джустино сказал, что у нее нет ни лыж, ни лыжного костюма, а в юбке и обычных ботинках не катаются, и вообще она не умеет кататься, а у него нет желания ее пасти. Анна ответила, что ее научит Джума. Но Джустино пожал плечами и засмеялся: неужели наш красавчик Джума будет возиться с Анной на спуске, у нашего красавчика Джумы есть девица в белых вельветовых брюках. В конце концов Джума тоже рассказал Анне об этой девице: ее звали Фьямметта, она была вполне не глупая и отлично каталась. Анна спросила, влюблен ли он в нее. Джума ответил, что нет, он еще ни в кого не влюблялся, если и влюбится, то, возможно, в ту девицу, но пока что нет, пока что с ней просто было приятно кататься. А с Анной было приятно разговаривать и целоваться. Чтобы целоваться, не нужно быть влюбленными, когда юноша и девушка близкие друзья, они тоже иногда целуются. Анна спросила, целовал ли он девицу Фьямметту. Он ответил, что нет, не целовал, по крайней мере пока. Анна внезапно расплакалась, они сидели в парижском кафе; за окнами, в тумане, текла река — между телеграфных столбов и усыпанных пятнами снега берегов. Анне показалось, что на всем свете нет ничего противнее этой реки, этих телеграфных столбов, этого кафе и этого снега, ей вдруг страшно захотелось перенестись в жаркое лето, чтобы на всей земле от снега и следа ни осталось. Джума, увидев ее слезы, нахмурился, побежал к кассе платить, а потом сказал, что они уходят, нечего сидеть в кафе и рыдать. Был вечер, они шагали рядом, Джума засунул руки в карманы, а лицо прикрыл воротником пальто, Анна все всхлипывала, тихонько вздрагивая и покусывая спрятанные в перчатках большие пальцы. Внезапно Джума с усталым и решительным видом увел ее за росшие на берегу кусты, они поцеловались, Джума попросил ее не думать о всяких глупостях, показал дырку, которую она проделала, кусая перчатки. Чтобы снова выйти к мосту, пришлось продираться через кусты, он счистил с ее пальто прицепившиеся колючки, как счищал скорлупу каштанов — каштанов больше не было, время каштанов прошло. Туфли у обоих выпачкались в грязи, пришлось протереть их газетой, прежде чем пойти в город.
Джума рассказал ей, что мамочка переживает из-за скорого приезда Амалии с Францем. Ему все было прекрасно известно: мамочка была без ума от Франца до того, как они с Амалией поженились, и теперь не знала, с каким его встретить лицом. Она лежала в постели в полной темноте и никого к себе не пускала, не хотела, чтобы видели, как она раздумывает о том, с каким лицом встретить Франца. Он, Джума, вовсе не был пуританином, ему было плевать на то, что его мать спала с Францем, бедная мамочка, хорошо, что и ей выпало счастье, ведь хорошо, когда мужчины и женщины весело проводят время. Зато Эмануэле был пуританином, ему было противно думать о том, что мамочка спала с Францем, — может, он и думал об этом, но гнал подобные мысли, у него хорошо получалось гнать прочь мысли обо всем, что ему не нравилось, он просто забывал, что когдато они к нему приходили. После смерти папы Франц не мог решить, на ком жениться — на Амалии или на мамочке, но выбрал Амалию, потому что у мамочки было только право пользования, а у Амалии акции. Теперь у бедной мамочки из всех радостей остался бридж.
В итоге мамочка застыла с решительным и властным лицом у садовой калитки, набросив на плечо лисью горжетку и держа в руке лорнет. Эмануэле поехал на машине на вокзал, Джума остался с мамочкой у калитки. Вернулась машина, из нее вышли Амалия и Франц, мамочка поцеловала Амалию в лоб, а Францу, не повернув головы, протянула длинную вялую руку.
Эмануэле пришел рассказать Ипполито о том, как изменилась Амалия после свадьбы: начала командовать и за всех решать. Потребовала для себя и Франца красную, а не зеленую комнату, которую велела приготовить мамочка, — в зеленой мало света, и от ванной она далеко. А Франц должен был немедленно приступить к работе на мыльной фабрике. Бедняга Франц выглядел забитым и грустным, он тихо сказал Эмануэле, что предпочел бы зеленую комнату — оттуда хотя бы не видно мыльную фабрику, при мысли о мыльной фабрике на него нападала тоска, ему не стоило сразу идти работать, здоровье у него пошатнулось, к тому же он давно не получал вестей от родителей, каждую ночь ему снились кошмары: он просыпался, мокрый от пота, задыхаясь, Амалия колола ему камфору, после медучилища у нее появилась мания делать уколы, у Франца задница была дырявая, как терка. Он сомневался, что камфора ему показана, он бы посоветовался с врачом, но Амалия утверждала: камфора — то, что нужно. Он понимал, что придется работать на мыльной фабрике, понимал, что придется работать, сидеть сложа руки не получится, он за свою жизнь наделал столько ошибок, вся его жизнь — бесконечная череда дней, когда он бездельничал, подличал или врал, он пообещал Эмануэле пересказать однажды всю свою жизнь. Франц решил начать все сначала, но не сейчас, сейчас его все пугало, он думал только о немцах и о лагерях, по ночам ему снилось, что родители в яме, где сжигают трупы. Но командовала Амалия, поэтому спустя несколько дней после приезда Франц уже трудился на мыльной фабрике — сидел за столом с несчастной физиономией; вечером Франц и Эмануэле вместе возвращались домой, теперь Франц ворчал на управляющего, а Эмануэле говорил, что он не прав, что управляющий большой молодец. Эмануэле жалел Франца, но тот его раздражал, все время хотелось сказать ему, что он не прав, и при разговоре с ним голос у Эмануэле звучал резко.
Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение фрагмента книги воспрещается без письменного разрешения издателя.
(c) «Подписные издания»
