Поместив в рот столько хлеба, чтобы хватило на три минуты пережевывания, я отвлек силы чувственного восприятия от внешнего мира и удалился в сокровенность собственного ума, очи мои и лик обрели выражение отсутствующее и озабоченное. Я осмыслял предмет моих досужих литературных занятий. Одна завязка и одна концовка на книгу — вот с чем не соглашался я. У хорошей книги может быть три совершенно разных начала, связанных между собою лишь авторским провиденьем,—и, раз уж на то пошло, в сто раз больше финалов.
Примеры трех самостоятельных завязок — первая. Пука Макфеллими[1], представитель бесовского класса, сидел у себя в хижине посреди ельника и, созерцая природу чисел, отделял в уме четные от нечетных. Расположился он у своего диптиха, сиречь древнего двустворчатого письменного стола на петлях, вощенного изнутри. В грубых пальцах с длинными ногтями Пука Макфеллими крутил табакерку безупречной округлости, а сквозь щель в зубах насвистывал учтивую каватину. Субъектом он был галантным, а за великодушное обращение с супругой, урожденной Корриган[2] из Карлоу, — достойным почтения.
Вторая завязка. Ничего необычного во внешности господина Джона Фёрриски не было, однако имелась в нем одна особенность, какую встретишь нечасто, — он родился в возрасте двадцати пяти лет и вступил в этот мир, располагая памятью, однако без личного опыта, ее существование объяснявшего. Зубы у Джона Фёрриски были ровны, однако испятнаны табаком, в двух коренных пломбы, в левом клыке наметилось дупло. Знаниями в физике он располагал умеренными, и распространялись они на закон Бойля и параллелограмм сил.
Третья завязка. Финн Мак Кул[3] был легендарным героем Ирландии. Пусть и не крепок умом, был он человеком непревзойденной физической стати и развития. Каждая ляжка его была толщиною с конское брюхо и сужалась к голени толщиной с брюхо жеребчика. Три полусотни вскормленников[4] могли б распотешить себя игрою в ручной мяч о седалище его, а седалищем тем удалось бы остановить натиск войска в горной теснине[5].
Коркой хлеба я уязвил себе зуб в углу челюсти. Сие призвало меня к восприятию окружающего мира.
До чего же печально, заметил мой дядя, что ты не применяешься деятельнее к учебе. Право слово, известно же, что ради денег, отложенных на твое образование, отец твой немало потрудился. Скажи-ка мне, ты вообще открываешь ли книгу?
Я обозрел дядюшку эдак обиженно. Он вонзил зубья вилки в поджаристую корочку грудинки и задержал ее недвижимо у отверстия рта, тем обозначая продолжение допроса.
Описание дядюшки: краснолик, бусиноглаз, шаропуз. Мясист у плеч, руки длинны и размашисты, придают обезьяноподобия походке. Усы обширны. Держатель чина гиннессовского делопроизводителя[6] третьего класса.
Открываю, ответил я.
Дядя поместил зубчатую часть вилки в недра рта, затем извлек ее и принялся жевать — эдак неотесанно.
Качество грудинки, употребляемой в доме: скверное, один шиллинг и два пенса за фунт.
Ей-же-ей, сказал он, не вижу я тебя за нею. За учебою не застаю тебя и вовсе никогда.
Я тружусь у себя в спальне, ответил я.
Находясь в спальне или же вне ее, дверь свою я всегда держал запертой. Благодаря этому перемещенья мои оставались делом довольно таинственным и позволяли мне проводить тот или иной ненастный день в постели, не поколебав при этом дядиной уверенности в том, что я удалился в Колледж на занятия. Созерцательная жизнь нраву моему соответствовала лучше всего. Я привык лежать часы напролет, растянувшись на кровати, размышляя и куря. Раздевался я редко, и то, как обращался я с недорогим своим костюмом, не способствовало его сохранности, но обнаружилось, что энергичное применение грубой щетки перед выходом из дома способно более или менее воскресить его и при этом не совсем уж изгнать примечательный запах спальни, пропитавший мою персону и зачастую служивший предметом юмористических и иных замечаний со стороны моих друзей и знакомцев.
До чего же полюбилась тебе твоя спальня, продолжил дядя. Почему б не учиться тебе вот здесь, в гостиной, где есть чернила и славный книжный шкаф для твоих учебников? Батюшки, экую тайну сделал ты из своей учебы.
В спальне у меня тихо, удобно, и там все мои книги. Я предпочитаю трудиться в спальне, ответил я.
Спальня моя была мала и безразлично освещена, но в ней имелись почти все вещи, кои я полагал необходимыми для бытия: кровать моя, стул, пригождавшийся редко, стол и умывальник. При умывальнике имелась полочка, на коей я обустроил сколько-то книг. Каждая, по всеобщему мнению, считалась незаменимой для всякого, кто стремится ценить природу современной литературы, и труды в моей небольшой коллекции были разнообразного авторства — от книг господина Джойса до широко читаемых работ господина О. Хаксли, видного английского писателя. Размещались у меня в спальне и некоторые фарфоровые предметы скорее прикладные, нежели декоративные. Зеркало, перед коим я брился каждый второй день, было из тех, что безвозмездно предоставляют господа Уоткинз, Джеймисон и Пим[7], и несло на себе оттиск краткого текста, касавшегося некоей марки эля: между словами сего оттиска я с немалой ловкостью научился размещать отражение собственной внешности. На каминной полке располагалось сорок томов в оленьей замше, содержавших «Краткий обзор искусств и естественных наук». Его опубликовало в 1854 году одно почтенное заведение в Бате, по гинее за том. Лета свои они выдерживали стойко и благое семя знания хранили в недрах своих целым и нетленным.
Знаю я, какая у тебя там учеба в спальне, произнес дядя. Пропади она пропадом, учеба такая у тебя в спальне.
Сие отрицал я.
Характер отрицания: невнятный, жестом.
Дядя опорожнил чашку от остатков чая и расположил ее вместе с блюдцем посередине беконной тарелки в знак того, что трапеза его подошла к концу. Затем он перекрестился и некоторое время сидел, с шипением втягивая воздух в рот, тем самым пытаясь извлечь остатки пищи из расщелин в зубных протезах. После чего сжал губы и что-то проглотил.
Юнец твоих лет, сказал он наконец, предающийся пороку лени, — что, во имя Господа, из него выйдет, когда отправится он в люди? Батюшки, и частенько же думаю я, куда мир катится, право слово. Скажи-ка мне, ты вообще открываешь ли книгу?
Я ежедневно открываю несколько книг, ответил я.
Бабушке расскажи, молвил дядя. Знаю я, чем ты там занят наверху, в спальне своей. Не такой уж я тупоумный, каким кажусь, уж будь уверен.
Он встал из-за стола и вышел в прихожую, оставив по себе собственный голос, чтоб досадить мне и теперь, уйдя.
Скажи-ка, ты воскресные брюки мои отутюжил?
Забыл, ответил я.
Что?
Я забыл, возвысил я голос.
Вот это мило, отозвался он, право слово, до чего мило. Само собою, он забыл. Боже правый, спаси и сохрани денно и нощно. Нынче тоже забудешь?
Нет, ответил я.
Открывая дверь в прихожую, он произнес себе под нос:
Господи помилуй!
Хлопнула дверь и сим избавила меня от гнева моего. Я покончил с закускою и удалился к себе в спальню, где постоял некоторое время у окна, обозревая уличный пейзаж, простершийся подо мною в то утро. С низкого неба тихонько сеялся дождь. Я прикурил сигарету и извлек из кармана письмо, вскрыл его и прочел.
1 Макфеллими (от ирл. mac и др.-ирл. fedil и mid) —букв. «сын того, кому долгая слава».
2 Корриган — персонаж бретонского фольклора, в т. ч. хранительница родников, шире — злой дух. В понимании англоязычных ученых — одно из имен «кельтской ведьмы» в целом; этого персонажа Толкин задействовал в поэме «Баллада об Аотру и Итрун» (1945), исследователи считают ее прообразом Галадриэли. Обращаться с такой супругой непросто, поэтому Пука, с точки зрения автора, достоин почтения.
3 Финн Мак Кул (ирл. Fionn mac Cumhaill, в рус. источниках также Финн Мак Кумалл) — герой легенд и сказаний из т. н. фенийского цикла ирландской мифологии (записи с VII по XIV в. и далее, события II–V вв.), предводитель полунезависимой дружины фениев. Фении — участники независимых легендарных дружин (Fianna na hÉireann, «ирландские фении»), сложившихся во II–IV вв. для защиты острова от иноземных набегов бриттов, пиктов и пр. Сказания о похождениях фениев имеют исторические корни, но в текстах фенийского цикла фении представляют собой единую армию, действовавшую примерно во времена мифического Верховного короля Ирландии Кормака мак Арта и, в общем, подчинявшуюся ему.
4 Институт приемного родительства был в древней Ирландии чрезвычайно развит: детей отправляли даже не к родственникам, а просто в дружественные семьи. Так не только укреплялись отношения между кланами, но и дети получали богатый опыт межчеловеческих отношений, привязанностей, предан¬ности и т. д. Отметим здесь, что и Финн Мак Кул, и Кухулин были вот так отданы в другие семьи, и оба были искусны в гэльском гандболе (О’Брайен называет его «игрой в ручной мяч»).
5 Здесь и далее карикатурные описания Финна Мак Кула ср.: эп. 12 «Циклопы» в «Улиссе» Джойса.
6 Англо-ирландское семейство Гиннесс играло и играет значительную роль в экономике Ирландии, не сводящуюся к пивоварению; десятки отпрысков этого клана стали выдающимися политиками, банкирами и религиозными деятелями. Конторская служба в многочисленных предприятиях Гиннессов сулила крепкое финансовое и социальное положение.
7 «Watkins, Jameson, Pim & Co. Ltd» (1904–1937)—дублинская пивоваренная компания, возникшая при слиянии старейшей пивоваренной компании в городе «Джозеф Уоткинз и Ко.» (осн. 1536) и вискикурни-пивоварни «Джеймисон, Пим и Ко.» (осн. ок. 1715).
Перевод Шаши Мартыновой
Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение фрагмента книги воспрещается без письменного разрешения издателя.
(c) «Подписные издания»
