— Там в дверях какой-то увечный господин. Желает видеть вас!
С этим объявлением взбудораженная миссис Мёрфи ворвалась в спальню к своей работодательнице, и миссис Блант вздрогнула от изумления. Она сидела в постели и читала «Таймс». С тех пор, как три года назад скончался ее супруг, принимала она мало кого. Живя уединенно в своем миленьком старинном домике посреди уилтширской глухомани, она считала, что ей необходимо стараться не отставать от текущих событий.
В жизни у миссис Блант происходило очень немногое, и порой то, что она теперь в такой значительной мере жила прошлым, ее пугало. По мужу она горевала непрерывно, однако скорбь ее оставалась сокровенной и сдержанной. Миссис Блант облачалась в жемчужно-серое, а не в черное, ибо считала черный слишком лютым и бесповоротным. Почти каждый день после обеда она отправлялась на прогулку к погосту при деревенской церкви, где упокоился Полковник. Ей нравилось класть свежие цветы к его надгробию. Летом это было легко — она раздобывала их на садовом рынке по соседству. А на зиму у нее существовала договоренность с дорогим цветочником в Солсбери — тот доставлял ей цветы фургоном. Отнесши букет на кладбище, она обыкновенно возвращалась домой и готовила чай.
Когда миссис Мёрфи явилась к миссис Блант в спальню и сообщила ей о прибытии калеки, та вздрогнула не только из-за того, до чего редко кто бы то ни было звонил ей в дверь, но и потому что неотесанность в поведении миссис Мёрфи все еще потрясала и удивляла ее.
Миссис Мёрфи была женщиной изумительно шумной. Миссис Блант никак не могла привыкнуть к тому, что, прежде чем входить в комнату, миссис Мёрфи, похоже, неспособна тихо постучать в дверь и подождать. Вечно она колотила в дверь здоровенным кулаком ветчинного оттенка, после чего, не дожидаясь никакого отклика, врывалась внутрь.
В доме миссис Блант миссис Мёрфи по лестницам никогда не поднималась — она брала их штурмом, как вооруженный взвод, устремляющийся вперед, чтобы захватить некую полезную господствующую высоту. Миссис Мёрфи была чрезвычайно мала ростом, и ее коренастое тело имело несусветный вес. Тем не менее двигалась она по дому с бессмысленной, однако лихорадочной прытью. Когда устремлялась она по лестнице в доме у миссис Блант — пусть и обувалась миссис Мёрфи в домашние тапочки, поскольку от туфель страдали ее опухшие ноги, — звук выходил столь же угрожающий, как от топота полковых сапог.
Настоящей нужды в том, чтобы нанять миссис Мёрфи для приборки в доме, у миссис Блант не было. Теперь, оставшись одна, она почти ничего не ела и от природы была большой чистюлей. Миссис Мёрфи то и дело предлагала ей питательные супы и рагу, поскольку очень беспокоилась, что ее работодательница все тощает и тощает. Миссис Блант от этих предложений отказывалась со всей доступной ей учтивостью, поскольку гастрономические навыки у миссис Мёрфи имелись скудные. Жир она применяла безрассудно — поливала им пищу прямо со сковороды, рассматривая его как подливу.
Но хотя миссис Блант и считала миссис Мёрфи фигурой довольно варварской и ее способность создавать бестолковую и ожесточенную сумятицу относила на счет ее ирландского происхождения, за дар своей работницы извлекать предельно возможный объем шума из скучнейших повседневных дел нередко бывала очень признательна.
Лежа поутру в затворе лиловых обоев спальни, где серая дымка утраты и ностальгии словно бы сочилась из ее мозга и вновь напитывала его, слушать, как внизу грохочет по кухне миссис Мёрфи, миссис Блант очень даже нравилось. Ей вообще нравилось слушать, как миссис Мёрфи обрушивает сковороду в стальную мойку с таким дикарским смаком, с каким могла бы ударять в гонг. Это создавало иллюзию, будто этот дом — по-прежнему средоточие некоего важного действа.
Миссис Мёрфи очень не хватало координации, и вследствие этого она постоянно роняла предметы. О том, что разбила, она докладывала честно и от миссис Блант никогда ничего скрыть не пыталась. Она влетала на полном скаку в спальню нежных тонов, неся с собой иззубренные осколки чашки или блюда, которые только что разбила. Ворвавшись, впадала в неистовство, и объяснения тому, отчего она такая слоновьи неуклюжая, были до того громогласны и эмоциональны, что миссис Блант по временам задумывалась, уж не пьяна ли миссис Мёрфи. До того, пьяна миссис Мёрфи или нет, миссис Блант, в общем-то, не было дела в той же мере, в какой ей не было дела до ущерба, какой миссис Мёрфи непреклонно причиняла ее фарфору. О том, что произойдет с ее имуществом, миссис Блант печься перестала. С тех пор, как скончался супруг, она, как ей казалось, в них не нуждалась. Миссис Блант безразлично взирала на осколки очередного предмета, которыми продолжала размахивать перед ней миссис Мёрфи. С печалью отмечала она, что понесла еще одну потерю. Но потерю, как ей виделось, малую.
К обеденному часу миссис Мёрфи прекращала работу и отправлялась домой, а миссис Блант, слушая, как с ревом уезжает и затихает неприятное тарахтение ее мотоцикла, об этом расставании всегда жалела. Миссис Мёрфи нравилось болтать с миссис Блант безостановочно и с великим пылом. Разговоры в основном касались похождений ее сыновей-подростков Шемаса и Патрика. Миссис Блант к себе в дом эту неуправляемую парочку вполне осмотрительно не допускала, однако взрывная прочувствованность, с какой миссис Мёрфи описывала их похождения, воплощала их для миссис Блант очень живо, и они сделались для нее едва ли не товарищами: ей зачастую казалось, будто они бесчинствуют где-то поблизости.
По мнению миссис Мёрфи, Шемас и Патрик были бессчастными жертвами солсберийской полиции. Миссис Блант питала общепринятое уважение к закону, миссис Мёрфи же постоянно пыталась открыть ей глаза на его пороки.
— Эти свиньи в мундирах, — говаривала она. — На ирландцах оттаптываются — и на безотцовщине…
<…>
Когда миссис Мёрфи оставляла тему преследований ее сыновей — одаряла миссис Блант разнообразными малозначительными обрывками новостей, каким придавала столько веса, что они запросто сошли бы за международные военные сводки.
— Ни за что не поверите! Жуть что такое. Знаете, какая вчера вечером буря была — аж повалило дерево в Кум-лейн. А кто-то же мог под ним стоять…
— Да, я слышала вчера вечером бурю, — говорила в ответ миссис Блант. — Какой ужас — то дерево.
— Публика эта новая, те, которые купили паб на Главной улице, они его красят, между прочим. Весь лестницами обставили. Красивое будет место, когда доведут до ума. Вам непременно следует взглянуть.
Чем дольше миссис Мёрфи мела языком, тем менее оживленными делались ответы миссис Блант.
— Вот как? — произносила она, и взгляд ее голубых глаз делался все более отстраненным.
Она понимала, что миссис Мёрфи пытается ее нянчить. Подозревала, что миссис Мёрфи считает ее эдаким инвалидом, и бестолковые мелкие местные новости она приносила и подавала как бульон, каким так часто порывалась вылечить миссис Блант. И пусть по временам ей хотелось, чтобы миссис Мёрфи бросила попытки взбодрить ее, держа в курсе касаемо всех и каждого местного события, всякий раз, стоило миссис Мёрфи умчаться прочь, миссис Блант паниковала, как дитя, оставленное одно в темноте. Словно вся энергия покидала ее дом. Не оставалось ничего такого, что могло бы отвлечь миссис Блант, если не считать звуков из сада — щебета птиц, шелеста дождя, хруста древесной ветки.
Миссис Блант тогда включала радиоприемник и пыталась сочинять письмо своей замужней дочери, жившей в Лондоне. Но письма эти казались ей до того скучными, что она едва ли не все неизменно их рвала. Миссис Блант представлялось, что нечего ей сообщить Надин и на полстраницы. В итоге она отправляла дочери открытку.
«У меня все очень хорошо. Жизнь очень тиха. Томлюсь по твоим новостям. Я понимаю, до чего сильно ты занята с детьми. Можно ли надеяться, что вы на днях нагрянете все вместе?..»
Перевод Шаши Мартыновой
Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение фрагмента книги воспрещается без письменного разрешения издателя.
(c) «Подписные издания»
